P.S.

It’s time to admit that any lifelong project of preserving all things important eventually becomes meaningless when it turns into a routine. The decision is made: my work on the archive, which began 35 years ago, is now over.

The Archive has been one of the most important projects of my life since the beginning of my artistic career and terminating it will be painful. I foresee the horrible withdrawals of an archive junky. The magic of the Archive is in its ability to capture a moment, to let you hold onto something that does not belong to you, even if for a second. It gives you a deeper understanding of time and of people. The Archive was what I resorted to in moments of a looming depression and to cope with the difficulties of life, similar to the simple, routine tasks offered to patients in an asylum—something to do when you can’t do anything or even think. But the weight of the expanding collection has become overwhelming. The “killer archive,” as I have come to call it, was controlling my life and my thoughts. I became tired of running away and hiding from it in my bathroom and under my bed. “So-and-so is opening an exhibition today. Get up and go shoot a video.” I felt torn between “This is important for Russian culture” and “Whatever, nobody asked me to do this.”

The roles of an archivist, a collector, and a publisher had been a kind of shield, protecting me as an artist by turning me into an intellectual: I was somewhat removed from the thick of it. These characters were patting me on the back, trying to convince me that “we” is always better than “I.” But then one morning I woke up.

My schizophrenic personalities were hovering over my body, grinning. Finally, they got what they wanted: the artist’s self-esteem was below zero. But I rose, as I was, with my 55-year-old body exposed to the public. Yes, I returned to being an artist (and yes, what an idiotic move). So, as an idiot, I would like to announce that, as an artist, I have nothing more to say. I liberate myself and others from the need to conceptualize and contextualize my work. I abandon all theory that could frame it in any way. The only thing I want to take with me is the horrible, sickening word “artist” and the harsh reality and longing for the impossible.

Вадим Захаров
P.S.

Видимо, наступил момент осознания того, что жизненная установка сохранить всё важное вокруг рано или поздно теряет смысловое наполнение и превращается в мертвую механику. Решение принято – я завершаю собирание моего 35-летнего архива.

Деятельность архивариуса была для меня одной из основных на протяжении почти всей моей творческой жизни, и закрытие этого проекта будет очень болезненным. Я уже предвижу чудовищные ломки “архивного наркомана”. Ведь магия Архива в удержании в своих руках исторического момента, не принадлежащего тебе, – хотя бы на секунду. Это создает ощущение чуда, невероятного осознания времени и понимания людей вокруг. Вместе с тем Архив удерживал меня от депрессивных и тяжелых моментов жизни. Это как клеить спичечные коробки в психушке, когда ты ничего другого больше не в состоянии делать, даже думать. Однако тяжесть постоянно увеличивающейся массы Архива стала невыносимой. Введенный мной когда-то термин Архив-Киллер стал определять поведение и мысли. Я просто устал убегать, прятаться – то в ванной комнате, то под кроватью от его взведенного курка: “Сегодня выставка художника N, надо собираться и идти снимать”. Утомил и выбор в дилемме: “Это необходимо сделать для русской культуры” и “А пошли все к чертовой матери, меня никто не просил”.

Архивариус, как и коллекционер, и издатель имели в моей биографии во многом защитный характер, прикрывающий художника Вадима Захарова имиджем интеллектуала, уводящем от реального действия “драки в культуре”. Эти ребята часто носили меня на руках, убеждая, что “мы” это всегда лучше чем “я”. Тут я поутру проснулся!

Мои шизофренические ипостаси стояли вокруг моего тела, не скрывая радостных улыбок. Они дождались наконец – самооценка художника приблизилась к нулю. Но я встал, в чем мать родила, предоставив прощающейся со мной публике свое 55-летнее тело со всеми признаками старения. Да, я стал опять художником. (О, Господи, это действительно выбор идиота!) С таким же идиотическим порывом я заявляю, что пока мне больше нечего сказать миру культуры. Я освобождаю себя и других от всех концептуальных и контекстуальных определений моей деятельности. Я также ухожу от всех теорий, загоняющих меня в какие-либо рамки. Лишь чудовищное слово Художник (от запаха которого меня тошнит) я беру с собой, хотите вы или нет. И не обольщайтесь по поводу макияжа мелькающего стареющего зада: все, что я оставляю себе, – это жесткая реальность и тоска по невозможному.

Vadim Zakharov

All images courtesy: the artist and Garage Museum, Moscow [views from the exhibition: Vadim Zakharov, Postscript after RIP A Video Archive of Moscow Artists’ Exhibitions (1989–2014), Garage Museum, Moscow].

Vadim Zakharov was born in Dushanbe [Tajikistan] in 1959. He graduated from the Moscow State V. I. Lenin Pedagogical Institute in 1982. Zakharov regularly exhibited at APTART Gallery from 1982 to 1984. In the early 1980s, he took part in compiling the MANI (Moscow Archive of New Art) folders and MANI’s To the Studios 1 publication, as well as starting his own collection and archive of contemporary art in Moscow. In 1989, Zakharov moved to Germany and founded Pastor Zond Editions, which published the small-circulation Pastor journal on Moscow Conceptualism from 1992 to 2001. He was the compiling editor of Moscow Conceptualism (2005) and participated in the Kapiton and Corbusier art groups from 2008 to 2010. Zakharov is a recipient of the Innovation contemporary art prize (2006) and the Kandinsky Prize (2009), and he represented Russia at the Venice Biennale in 2013. He is currently based between Berlin, Cologne, and Moscow.